Оскар постоянно ухаживал за ней с примерной самоотверженностью. Выздоровление было чудом. И как только она начала ходить, он упросил ее позировать. Она заняла то же самое кресло, в которое садилась, будучи молоденькой женой. А он, сгорбленный и трясущийся, передвинул тот же мольберт, служивший ему ранее. Поставил большой чистый холст, хорошо размочил свои кисти. Выдавил свежие краски на палитру. Внезапно он разволновался, а вдруг пальцы и усталые глаза смогут подвести его? Не растерял ли он весь свой талант, пока Люсьена становилась безупречной? Мягкий осенний свет проникал в мастерскую. Фрески с любопытством наблюдали за сражением этого упрямого борца со своей судьбой.

— Люсьена, — сказал Оскар, — Начнем!

Он поднял угольный карандаш своими скрюченными пальцами. Но как только он коснулся холста, карандаш уверенно заскользил. Никогда у Оскара не было такой решительности в начале работы. Лицо быстро вырисовывалось. Но это не было лицо маленькой старушки, меланхоличной и банальной. Запыхавшийся, погрузившийся в экстаз, Оскар Малвуазен видел, как зарождалось изображение молодой особы невероятно красивой: душа Люсьены отразилась в чертах лица молоденькой женщины, на которой он женился 55 лет назад. Это ее он воссоздал карандашом. Она проявлялась сквозь морщины и отеки. Словно душа и тело Люсьены, разминувшись во времени, встретились сейчас.

— Раньше твоя душа не заслуживала твоего тела, — закричал он, — а сейчас все наоборот!

Она вздохнула:

— Успокойся, дорогой…Ты витаешь в облаках…

Но он ее не слушал. Схватил палитру и кисти. Краски уже блестели на почти готовом холсте. Среди игры света и тени Люсьена утверждалась своей молодой улыбкой. Двадцатилетняя Люсьена, розовощекая, веселая, пластичная.

Монстры со стен, похоже, были возмущены вторжением молодой красавицы в их уродливый мир. В полночь слуга затопил камин. Люсьена, онемев от длительного позирования, не могла переменить позу. Ее покорность имела нечто торжественное. Наконец Оскар прекратил работу; спина его не разгибалась, а сердце быстро колотилось.