Терехов подошел к стулу и стал надевать рыжую ковбойку. Ковбойка была сшита из грубой, шершавой ткани, способной пойти на мешки для гвоздей. Он надевал ее лениво, потому что спешить было некуда.

— Слышал радио? — сказал Олег. — Было новое покушение на де Голля.

— Страшно меня волнует де Голль, — сказал Терехов.

— На этот раз хотели из пулемета…

— А-а! — Терехов поморщился. — У французов все серьезное кончилось в девятнадцатом веке. Теперь осталась одна оперетта.

Он ворчал, словно злился на французов, словно всерьез верил, что им осталась одна оперетта. А злился он на себя, потому что соврал Олегу, да и себе самому, — вовсе не ермаковский приказ был причиной его расстройства.

— Вот и все, — Олег взял набитый чемодан и пошел к двери. — Слушай, приходи к нам. И Надя просила. А то будешь скучать. У нас веселее…

— Вам теперь хорошо, — сказал Терехов.

— Да, нам хорошо, — сказал Олег. И вдруг щека его снова задергалась.

Он быстро открыл дверь и сказал уже с порога:

— Я не прощаюсь. Ты заходи…

— Ладно…

Терехов застегнул длинную, как удар рыцарского меча — от шеи и до пояса, молнию лыжной куртки, причесался — перед зеркалом поводил янтарной полиэтиленовой щеткой по мокрым волосам, и надо было идти в столовую. Он сунул в карман листок с приказом Ермакова и пять серебристых канцелярских кнопок.

2

Дождь усилился, и Терехов по армейской привычке двигался к столовой короткими перебежками — от сосны к сосне. По дождь был нахальный, и капли его прыгали за шиворот.

У домика конторы Терехов остановился.

Метрах в пяти от него, прибитая к двум планкам, мокла доска объявлений. За стеклом, забрызганным дождем, желтели сводки и приказы, сочиненные прорабом Ермаковым.

Терехов, угрюмо сбычившись, нерешительно прошагал пять метров и отодвинул стекло вправо. Он достал из кармана белый листок и канцелярские кнопки.