— Все мы в этом мире чужие, — смиренно ответила женщина словами молитвы его матери. — Оставайся, если обещаешь не причинять мне зла.

И Синдбад обещал ей, поскольку чувствовал, что зла эта женщина видела достаточно и без него.

После ужина, который она подала ему на большом деревянном блюде, почтительно вырезав при нем подобие ложки из куска пресного хлеба, она зажгла светильники и душистые палочки, отгонявшие злых духов. Присев на разложенные подушки, женщина беспомощно взглянула на большой резной ларец, стоявший в углу. Синдбад догадался, что помешал ее одиночеству, которое успело обрасти в разлуке ритуалами, и лишь пожал плечами. Женщина истолковала его движение как дозволение пренебречь некоторыми обычаями гостеприимства и, раскрыв ларец, стала бережно вынимать из него доказательства своей любви. Синдбад с любопытством следил за ней, поражаясь душевной скупости ее возлюбленного. Пачка пергаментов с привязанным к нему пучком душистых трав и какие-то вещи, на которые женщина взглянула без особого интереса. От ее склонившейся фигурки светильники отбрасывали на белоснежные стены с вившимися по ним письменами причудливые тени. И у него в городе была эта милая причуда расписывать стены изречениями святых, но разве зло когда-то удерживали слова? Разве счастье удерживали стены?

Вещи, брошенные на дно ларца, покупала она сама. Ее возлюбленный с попутным судном присылал ей немного золотых монет невиданной в их городе чеканки. Целых два раза.

Синдбад понял причину несчастья этой женщины. Она была слишком сильной. Такую легко бросить и вспоминать без горечи, без холодного озноба жалости и слабости, зная, что она выстоит и не сломается, что всегда встретит с открытым сердцем и готовностью к любви. Но он тут же забыл об этом, глядя, как она перебирает развязанную пачку пергаментов. И отблеск ушедшего счастья на ее лице кольнул его сердце непонятной ревностью.