— Посмотри! Он пишет о пирах, на которых он был в почете и веселье! О, я понимаю его! Здесь он никогда не имел бы того богатства и достояния. Наша родина слишком скудное и унылое место. Послушай, какие страны бывают на свете, чужеземец! Он пишет, что хочет показать мне шествия, в которых красные люди славят своих богов, а черные люди в одежде воинов пляшут всю ночь до утра, — она показывала ему свитки с сургучными печатями никогда не виданных им городов, а в ее голосе звенело отчаяние.

А Синдбад думал, что именно ей ничего не должен был доказывать ее возлюбленный, именно ей, живущей своим сердцем в городе, пропахшем ржавой рыбой и бедностью, он не должен был дарить обещания и несбыточные надежды. Женщина еще не знала и не чувствовала, но дом ее уже знал, что он никогда не вернется. По крайней мере, так ему казалось, но женщина, отложив пергаменты, заговорила с грустной улыбкой.

— Ему недосуг писать, я понимаю. Он обещал написать подробно давно, но потом… Потом он написал странное письмо… Его приняли на чужбине. Никто теперь не смеет напомнить ему, что он чужестранец в том городе. И он пишет, что у него родилась там дочь, что она на него похожа… Понимаешь, чужеземец, мы любили друг друга, когда он знал, что другая ждет от него ребенка. Он не сказал мне этого! Он пишет, что разочарован в женщинах, перечисляя всех возлюбленных, называя их недостойными именами… Какие же имена подарит он мне перед своей смертью? Хотя… Думаю, что он забыл обо мне без сожалений. Но я все равно благодарна ему! Мне было так плохо, когда он появился! Я три года умирала здесь, дожидаясь только времени, когда я стану старухой! Он заставил меня проснуться и почувствовать жизнь. Только я не знала, что это так больно…