— Я из Москвы.

— Это я понял. Что — от самой Москвы ногами?

— Нет, от Сухума.

— Ну, раз ногами, то проходите. Еще успеете. Только обувь снимите. Осторожней, веточку не сломайте!

Надо было пригнуться, чтобы не потревожить ветку, надо было согнуться, чтобы не расшибить лоб о скалу (как в гробницу Наполеона — некстати припомнил я), надо было привыкнуть к тесному полумраку после солнца, чтобы хоть что-то различить.

В углу теплилась лампадка перед Божьей Матерью.

Я перекрестился, как положено, все-таки к старцу вхожу…

— Это не Божья Матерь, а Бомжья Матерь, икона, я тебе скажу, редкая: то ли Ксения Петербуржская, то ли Матрена Московская — всем помогает!

До чего же родной голос!

Он принадлежал самому старцу. Старец возлежал на топчане напротив иконы. В руках у него, скрещенных на прекрасной бороде, куда ярче лампады горела оплывающая свеча, освещая его достойный лик. Веки были прикрыты.

Все было благостно, кабы не приглядывал он за свечкой, держа палец как на спусковом крючке: не капнет ли на бороду? Так и поглядывал то на бороду, то на меня: не сбежал ли? Я же поглядывал на неожиданную здесь кованую дверь с амбарным замком в уголку пещеры.

— Это чтобы я не сбежал. Он поставил. — Старец кивнул в сторону входа. — Пещера-то насквозь. Оттуда путь в город даже короче. — Старец был чем-то доволен. — Как же это ты не узнал меня?

— Не может быть! Ты, Петрович!?

— Как видишь, пока еще я. Тебя вот ждал, как чувствовал. Теперь все, нет повода не отойти.

— Как же ты мог меня ждать?

— Нормально. Знал, что должен прийти доктор.

— Ну, доктор-то теперь, положим, ты! Ты всех лечишь.

— Всех — не всех, — скромно согласился Павел Петрович, — а тех, кто здоров, могу и подлечить. Тебя, например.

— Не твоего ли пациента я встретил? Он все крутился, не мог остановиться?