Ночью лешие тараканами пробрались к начальнику на казенную квартиру, стали у двери и захихикали:

— Ну, что, выслужился?

Закружились, в ладоши захлопали, на кандалах плясовую заиграли:

Три копейки по копейке,

Вец, вец, вец…

Начальник поглядел на них и давай щипать себя, за усы дергать. Они обступили его, в глаза ему уставились и ну морочить голову:

— Кланяется, — говорят, — тебе тот, что в карцере помер. Помнишь? И тот, которого ты приказал скрутить рубахой. Помнишь? У него тогда ребра хрустели. Не забыл?

И чахоточный кланяется. И мужик, что удавился в камере.

Встал начальник и задом, задом от них. Уперся в стену и обалдел. Пощекотали его лешие, похихикали и пошли по тюрьме куралесить. На чердак забрались и ну в крышу барабанить да мяукать. Надзиратели звонок к начальнику дали. Выскочил тот, обалделый, видит-дежурный по двору к конторе прижался и трясется.

— Что такое?..

— Шалят.

— Кто?..

— Шут его знает. Вот слушайте!

Послушал начальник и забегал по тюрьме. Все на месте, а камера леших пуста. «Уйдут», — думает он, и приказал стрелять на чердак. Выстрелы всполошили тюрьму, надзиратели всей оравой на коридорах и во дворе дежурили, а того, как лешие перемахнули с чердака в камеру, не приметили. Заглянули к, ним, а они разметались, спят…

С утра опять приехало из города начальство, судило, рядило, еще раз выпороло леших, и те решили притихнуть: «Помолчим, говорят, поглядим, что выйдет». Только к начальнику на квартиру раз за разом являлись. Тот по четвертке в сутки выдымливал табаку, с женой ругался, водку глушил, отощал от тоски, будто с колокольни крикнул: