Лешие уселись в камере на полу и ждут. Открыл надзиратель дверь к ним, рявкнул:

— Встать! Смирно! Руки по швам! — а они ни с места.

Генерал по-картавому на них:

— Пгиказываю встать!

А Алешка в ответ:

— Больно отощали мы, барин!

— Ты ггубить! В кандалы! Всех!

Старший метнулся на коридор, привел тюремного кузнеца с тройкой кандалов, с болванкой, с молотком и заклепками. Положил кузнец болванку, посадил на пол Мишку-лешего, хомутки на ноги ему надел, заклепку вложил и давай клепать…

— Ты поладней клепай, — говорит ему Алешка-леший.

— Могчать! — заревел генерал, а Алешка ему:

— Я не с тобой говорю.

Побеленел генерал, ногами затопал, кулаками засучил, а Алешка опять ему:

— Бей, бей, вот он я!

Генерал из себя вышел:

— Гозог!

Заковали леших и повели на двор. Алешку, как самого зубастого, разложили на переднем дворе, Мишку — на левом, Ваську — на правом. Приволокли прутьев метел на десять. Охотники — из надзирателей — засучили рукава и выбрали по пруту.

— Тюрьма-а! На ок-на! — скомандовал старший.

Начальство все обмозговало: троих, мол, будем пороть, а прочие будут глядеть и вразумляться, — всем занятие.

Только ничего из этого не вышло. Легли лешие, и хоть бы один взвизгнул. Розги свистят, а они лежат, как чурки, вроде не им, а двору березовой каши всыпают.

Алешке отсчитали сто ударов с хвостиком. Встал он, а генерал к нему:

— Хогошо?

— Дюже хорошо. Ложись, оближешься…

На окнах:

— Хо-хо-хо, ха-ха-ха!..

Генерал кричит:

— Еще!

Получил Алешка привесок в полсотни розог, встал и кажет генералу язык;