В дверь раздался робкий стук, и Лешка тем же сердитым голосом, каким только что рассуждал, крикнул:

— Кто там? Врывайся, если совести нет.

Но в дверь не ворвался, а медленно и несмело просунулся человек в огромных ботинках, в латаных галифе и стянул пилотку со стриженой головы, на которой грибом темнел шрам.

— Легок на помине, — буркнул Лешка и спросил: — Чего тебе?

Военнопленный протянул мятый котелок:

— Воды.

— Воды, — передразнил пленного Лешка и повторил: — Воды! Кого надуть хочешь? Я сам к этакой дипломатии совсем недавно прибегал, — Лешка вдруг сделал умильное, постное лицо и завел: — Нельзя ли у вас, хозяюшка, воды напиться, а то так жрать хочется, аж ночевать негде. Вот. А ты — воды. Ну, чего стоишь? Садись. Сейчас картошка сварится, порубаем, — он ловко подсунул ногой табуретку, и пленный сел, тяжело опустив на колени руки с раздувшимися, красными суставами.

— Чего с руками-то? — кивнул Лешка.

Пленный потупился, но сказал без уверток, что плен — это плен, и советский плен тоже не есть рай, и что он работал в мокром забое, здесь, на Урале, и везет домой ревматизм.

На плите шипела и уже начинала бормотать в чугунке картошка. Два бывших солдата молчали, задумавшись. Потом Лешка встряхнулся и сказал:

— Ну, что ж, бараболя-то скоро упреет. Давай, подвигайся к столу.

На столе, под опрокинутой кастрюлей, придавленной сверху кирпичом, чтобы не добралась до харчей крыса, был спрятан кусок хлеба. В нем — не больше килограмма. Лешка отрезал ломоть и положил его обратно под кастрюлю, а остальной хлеб разделил пополам. Пленный неотрывно смотрел на кусок и от напряжения сжал распухшие в суставах пальцы в кулак. Лешка вывалил разваренные картофелины в чашку и насыпал на стол две щепотки соли: одну себе, другую пленному. Огляделся и пробормотал: