— Вот. Чем богаты…

Пленный взял картофелину и принялся ее чистить.

— Я знаю, — проговорил он задумчиво, — я знаю, нашему фронтовику сейчас трудно, нечего дать.

— Да-а, трудновато, — подтвердил Лешка, — и все через совесть нашу. Я вон слышал от кореша одного, что у вас, в вашей ФРГ, сейчас кушают лучше, чем у нас, а ведь могли бы мы…

— Да, да, — подхватил пленный, и лицо его покраснело, и он перестал чистить картошку.

— Ну, ты это, не робей, — подбодрил его Лешка. — Разговор делу не помеха. Ешь картошку, наводи тело, да помни: у меня обед не три часа.

— Да, да, — опять подхватил пленный и попытался взять со стола щепотку соли, но пальцы у него не сгибались, и он макнул картошку в кучку соли и, обжигаясь, принялся перекатывать ее во рту.

Лешка дул на розовую, треснувшую картофелину, сдирал с нее кожуру и благодушно рассуждал:

— Интересно же!

Пленный глянул на него и перестал есть.

— Интересно же, говорю, — повторил Лешка. — Вот сошлись два вчерашних врага и едят за одним столом картошку, — он вдруг повернулся к пленному и, пораженный только что пришедшей в голову мыслью, воскликнул:

— А может, это ты мне лупанул в колено из винтовки?

Пленный опустил голову, но потом поднял ее и грустно глянул Лешке прямо в глаза:

— Вполне может быть. Я много стрелял и не скрываю этого, как мои товарищи но плену. Иные из них говорят, что вовсе не стреляли и сразу сдались в плен. Это неправда. Если бы они не стреляли и все сдавались, война кончилась бы гораздо раньше. В том все и дело, что мы много стреляли, — он подобрал крошку со стола, помял ее пальцами, бросил в рот. — От этого нам много трудно, много трудно.

— Ладно, хватит скулить-то, — махнул рукой Лешка после продолжительного молчания. — Семья-то есть? Ждет кто-нибудь?