— Не морочь ребенку голову, — подала голос мама.

Хаймек давно уже заметил, что маму раздражает папина привычка говорить что-нибудь на ухо, шепотом, по секрету. И вообще мама после смерти Ханночки очень изменилась. Почти перестала улыбаться. Ходит целыми днями хмурая, все ее раздражает — отсюда и замечания, которые она непрерывно делает и Хаймеку, и папе.

Некоторое время все молчали. Но затем любопытство пересилило, и мальчик, вплотную притиснувшись к отцу, прошептал:

— А я … не заблужусь там… в лесу?

— Там нет лесов, — успокоил его отец. — Спи.

— А если лесов нет, то где же там работают?

— Выращивают хлопок… собирают фрукты…

— Персики, — мечтательно сказал, засыпая, мальчик.

— Персики. И инжир. И сладкие стручки…

Это звучало как сказка… И все-таки…

— Но лес, папа… Неужели там нет ни одного леса?

— Дался тебе этот лес, Хаймек. Таких лесов, как в Сибири, там нет точно. Там есть хлеб. Не такой, как здесь. Там едят лепешки. А главное — там бесчисленное множество фруктов. Подумай-ка об этом. Хотел бы ты, к примеру, съесть сейчас грушу? Или яблоко? А что бы ты сказал о ломте арбуза?

— Как тот, что ты однажды привез из Варшавы?

— Как тот. Или даже еще больше. — От возбуждения папа потер ладони — так он делал всегда.

— А… кирпичи, — бормотал мальчик уже сквозь сон, — кто же там делает кирпичи?

Папа ответил механически:

— Кирпичи… Будь они прокляты… В земле Ташкент кирпичи никому не нужны…

Но мальчик уже спал и во сне улыбался. Ему снились большие ломти арбуза. Очень большие…

С первых же минут путешествия в Ташкент у папы стало отменное настроение. Он снова походил на прежнего Якова Онгейма — благочестивого хасида и жизнерадостного человека. Он непрерывно что-то напевал, он обрел былую разговорчивость, он без конца готов был обсуждать со всеми ожидавшую их будущность… Он успокаивал тех, кто нервничал и обнадеживал тех, кто сомневался и всем своим видом прямо-таки излучал надежду.