В это видение общей и неминуемой погибели вплелся мягкий, низкий и умоляющий голос его папы:

— Прости нас, Отец небесный… прости женщину, в которую ты не вложил мужского разумения…

Папины глаза были обращены вверх, в бездонную синь небес. Разглядеть небеса можно было только высунувшись из вагона. Глядя на папу, мама, еще не пришедшая окончательно в себя, бросила ему:

— Кстати, ты мог бы сходить к паровозу и принести кипятку для ребенка…

Папа молча ответил ей взглядом, полным немого укора. А потом сказал:

— Хорошо. Пойдем, Хаймек.

Соскользнув по поручням на землю, они двинулись вдоль состава, казавшегося бесконечным. «А мама — смелая», — подумал мальчик, и вслух у него вырвалось:

— Бедная мама…

Папа остановился и, подняв брови, вопросительно посмотрел на сына. Хаймек сказал убежденно:

— Ведь теперь Господь накажет ее адским пламенем…

Папа ответил серьезно:

— Не надо говорить так, сынок. Не накликай беды…

Но мальчик был уже весь во власти ужасных видений, и видел он грешников, попавших в ад. От этих картин отвлек его голос отца:

— Надеюсь, хотя бы сегодня они разогреют свои котлы. Не то придется возвращаться без кипятка…

И мысли Хаймека тотчас же перепрыгнули с ада на грешную землю, где притащивший их сюда паровоз вот уже сколько дней не подавал никаких признаков жизни, превратившись из огнедышащего чудовища в огромную черную груду холодного металла — сегодня, как вчера и позавчера.

Как только состав с беженцами отогнали в тупик, машинист погасил топку и вместе со своим помощником исчез, бросив паровоз на произвол судьбы.