В первый день их отсутствия из краника, расположенного под котлом, еще текла горячая вода, но в последующие дни люди возвращались в вагоны с пустой посудой. Хаймек тоже несколько раз ходил к застывшему без движения паровозу. Поначалу ему было страшно приближаться к огромной махине, но затем он осмелел настолько, что даже вскарабкался внутрь по ступенькам, заглянул в зев остывшей паровозной топки и, более того, потянул за гудок. Но поскольку паровоз не проявлял никаких признаков жизни, Хаймек в конце концов разозлился на него. Кончилось это тем, что мальчик стал даже оскорблять машину, как бы в отместку за свои былые страхи. Разговаривал при этом с паровозом он как с живым существом.

— Ты думаешь, я маленький, а ты большой, — сказал он ему. — Думаешь, что если у тебя такие огромные колеса, то я тебя боюсь… А я тебя не боюсь. Вот захочу — и плюну на тебя.

Но, подумав так, он все же не плюнул. На всякий случай.

Еще не дойдя до паровоза, Яков Онгейм понял: ему придется вернуться к вагону без кипятка. В глубине души он надеялся, что в паровозной топке уже бушует пламя и что состав в самом непродолжительном времени вновь тронется в путь. Что ж, пришлось ему признать, возможно, он ошибся. Возможно, это произойдет завтра…

Паровоз был безмолвен и мертв. Папа в сердцах стукнул по колесу ногой и сказал:

— Возвращайся к маме. Дорогу ты знаешь.

— А ты?

— А я пойду в деревню. Постараюсь достать какой-нибудь еды.

Хаймек сказал испуганно:

— В деревню… Это ж далеко.

— Какая разница, — сказал папа. — Все равно этот день мы простоим здесь.

— Тогда я пойду с тобой…

Папа посмотрел на мальчика тяжелым взглядом, потом, не говоря ни слова, повернулся и пошел. А Хаймек побрел назад, но тут же вернулся к паровозу — он вспомнил, что забыл сосчитать вагоны. По пути сюда он считал их и насчитал сорок пять. И теперь он начал считать сначала. Он считал очень старательно, чтобы не сбиться. И вдруг лицом к лицу столкнулся с мамой. Мама встревоженно спросила: