— Это яма. Видите? Чтобы в комнате было сухо. И тепло. Сейчас солнце греет, да? А ночью солнца нет, бывает холодно. Очень. Понятно?

— Нет, — честно сказал Яков Онгейм, папа.

Председатель колхоза ничуть не удивился.

— Берем яму, — терпеливо принялся объяснять он. — Да? Берем яму, кладем в яму уголь. Горячий. Сыплем сверху золу. Понятно? Ставим сверху стул. Вот так. — И он показал как. — На стул сверху кладем ковер. Вот так. — И он снова показал как. — Сам садимся на пол, ногу засовываем под ковер, — он с удовольствием почмокал губами, — и оч-чень, оч-чень тепло. Всему телу. Ногам тепло, рукам тепло, голова тоже тепло. Как в печке. Все узбеки так делают. Сто лет так делают, пятьсот лет. Всегда тепло.

Он еще помолчал и уже окончательно добавил:

— А ночью — оч-чень холодно бывает. Как в Сибирь. Но ничего. Не умираем. Живем.

И с этим он покинул новоселов.

А семья Онгейм в который раз принялась обживать свое новое жилье. Папа, мама. И мальчик по имени Хаймек. И больше никого. И Ханночки нет. Даже председатель колхоза исчез, унеся с собой свои белые прокуренные усы.

Как показалось Хаймеку, оставшись в кругу близких, папа снова повеселел и к нему вернулось хорошее настроение. Во всяком случае, он улыбался, когда говорил маме:

— Ну вот, Ривочка, мы и приехали. Ты почувствовала, как здесь тепло? А теперь посмотри — это наш дом, и земля есть при нем.

— Земля, — сказала мама. — Похоронят нас в этой земле.

— Ну что ты, Ривочка, что ты. Нельзя так говорить, дорогая. Мы уехали из Сибири. И приехали в Ташкент.

— Приехали в Ташкент, Яков? В Ташкент?

— Ну, не в самый Ташкент. Пусть это будет где-то сбоку от Ташкента. Мы совсем-совсем рядом с Ташкентом, Рива. Ты хорошо разглядела этого узбека, председателя? Он показался мне очень похожим на еврея. Тебе это не показалось? А ты заметила, как он подробно объяснял нам все про обогревательную яму? Никакой еврей не объяснил бы подробнее. И все для того, чтобы ночью нам было тепло. Он — как еврей.