В этом новом романе больше всего меня смущала его банальность. Персонажи что-то говорили и делали, но получалось крайне неправдоподобно, потому что я не мог влить кровь в их жилы и придать пульс их судьбам. Я чувствовал себя доктором Франкенштейном, которому вроде бы удалось создать новую жизнь, но не вполне. Подобно доктору с его чудовищем я видел, как искусственно мое творение и как плохо оно сшито. Я понимал, что оно расползется по швам, если только у него хватит сил подняться с операционного стола и выйти в мир.
Я чувствовал голод. Голод, и усталость, и тревогу. Я ехал домой – в жилище, слишком большое только для меня и моего пса Луи. А ведь когда-то домик в деревне с чудесной новой женой Айрин, белым щенком и просторным рабочим кабинетом казался мне самой чудесной вещью на свете. Теперь дом населили призраки, собака впала в мизантропию, а рабочий кабинет превратился в комнату 101 из «1984».
С такими веселыми мыслями я въехал в округ Вестчетер, и вдруг меня осенило: поеду-ка я домой! Домой, в Крейнс-Вью, штат Нью-Йорк, где я провел первые пятнадцать лет своей жизни.
Хотя по дороге в Нью-Йорк я всегда проезжал мимо этого городка, но не был в нем уже больше десяти лет. Я никогда не предавался ностальгии и почти не вспоминал давние времена. Моя вторая жена Мишель как-то сказала, что не знает другого человека, который столь же мало говорил бы о своем прошлом. Я тогда задумался и ответил, что люди, которые слишком часто ходят на собрания класса и рассматривают школьные фотоальбомы, вызывают у меня сильное подозрение. В этом мне виделось что-то неправильное – словно они оставили в прошлом нечто существенное или поняли, что жизнь уже никогда не будет лучше, чем та, давно миновавшая. Поэтому я пропускал встречи одноклассников, растерял те немногие фотоальбомы, что имел, и если меня спрашивали о юношеских годах, только пожимал плечами.