Когда все затихло и даже вдали совсем ничего не грохотало, гусеница огляделась. Вокруг было много стволов — сосновых, березовых, ольховых и орудийных. По сосновым стволам прыгали какие-то рыжие пушистики.

— Все-таки есть с кем поговорить, — обрадовалась гусеница: с орудийными стволами она была немного знакома. Но стволы разговаривали не очень охотно. Они все больше исподтишка глядели на сосны. Им хотелось, чтобы эти рыжие пушистики на них прыгали тоже. Пушистики иногда пытались, но соскальзывали с гладкого железа. Тогда стволы плакали.

— Не стоит так огорчаться, — пыталась утешить их гусеница. Но они плакали, потому что от воды железо ржавеет. Стволы втайне надеялись, что они от слез станут рыже-бурыми и шершавыми, как сосны, и тогда пушистикам будет удобно на них прыгать.

К лету стволы совсем порыжели. Пушистики по ним не лазили, но солнце нагревало их, и они становились теплыми. На теплые стволы все чаще садились удивительные летучие цветы, и стволы немного приободрились.

— Надо отрастить ветки, — все чаще говорили они, — тогда пушистикам будет удобнее прыгать.

Но гусеница затосковала. Она еще не знала, что летучие цветы и есть бабочки, она вообще не знала, что это такое — бабочка. Но она знала, что должна, ну просто обязана стать бабочкой, только не знала — как.

Осенью летучие цветы исчезли. Стало грязно и мокро. Гусенице даже ползать не хотелось: слишком холодно. Потом на нее стали сыпаться листья, только теперь ее никто не чистил. Листья укрыли гусеницу от дождя.

Он шуршал снаружи, и это было даже приятно. Под листьями тепло, и не важно, что дождь становится все холоднее.

Однажды утром гусеница не услышала шум дождя и шепот листьев. Они больше не могли шелестеть на ветру. Их стянуло тонким льдом в одно блестящее желто-бурое одеяло.