Когда она проснулась, кто-то уже успел снова зажечь огонь. Яркие горячие угольки казались живыми. Марта с удивлением увидела Кэсси, свою любимую прелестную пятнадцатилетнюю глупышку, – та вытирала над раковиной посуду.

– Уильям приходил.

– Что, мам?

– Уильям, нашей Олив. Приходил к нам. Ты его видела?

– Мам, ты что?

– Кэсси, где ты была? Я тебя звала, звала.

– Да здесь я была. Никуда я не уходила. Посуду мыла.

Марта поднялась – тогда она еще обходилась без палки – и прошла в гостиную. Все ящики были снова задвинуты. Ей стало не по себе. Пришлось вернуться в кресло под часами.

– Кэсси, достань-ка мне бутылочку пивка. Выбил он меня совсем из колеи.

– Да кто, мам?

– Нашей Олив Уильям – я видела его, голова вся у него перемотана. Привиделось, должно. Где мой стакан пива?

– На, выпей, может, полегчает. Знаешь что, мама? Чудная ты!

Чудная – так обычно сестры и сама Марта говорили о самой Кэсси.

– Моими же словами говоришь? Да уж, ну и накатило на меня.

Не прошло и недели, как Уильям пришел снова. Он был в числе последних солдат, спасенных из дыма и бойни катастрофы на дюнкеркском берегу. Пришел он в заношенной, изодранной, вонючей военной форме. В отличие от призрака, посетившего Марту шесть дней назад, он вошел через черный ход. Марта, Кэсси и Бити, постоянно жившие в доме, и Олив, его жена, как всегда в это время, пили чай и ели хлеб с маслом и вареньем из черной смородины. Они смеялись над какой-то историей, и тут через порог перешагнул Уильям. Все удивленно обернулись – что за вторжение? – и ни одна его не узнала.

Он был небрит, дождь приклеил к голове подстриженные волосы. Форма почернела и была заляпана масляными пятнами. Соль от воды – ему часами пришлось стоять в море – расплылась и оставила на брюках отметки приливов. Ботинки потрескались, кожаная прошивка разошлась. Из носка выглядывал почерневший палец.

Олив поднялась; что-то забормотала, заикаясь, и упала без чувств.