Обед я варила поздним вечером, уложив мальчика. Но он еще долго не спал и читал в постели, близко придвинув стул с настольной лампой.

Или включал, очень тихо, телевизор. Он обожал его смотреть, переключая каналы, ни на чем не останавливаясь подолгу, интересуясь то тем, то этим, всем подряд. Я захватывала пульт только во время сериалов, сразу после ужина, а так, если смотрела, то вместе с ним, подчиняясь его прихоти.

Скоро я уже не расспрашивала его за ужином о новостях, он сам мне их рассказывал. Начинал всегда с мировых, дальних. Но его рассказы о жизни нашего дома оказывались для меня новостями, пожалуй, еще более дальними, чем новости из Парижа или с Марса. До сих пор я почти ничего не знала о жизни нашего дома. Пять этажей, шесть подъездов -

“загадочная земля”. Конечно, кое-кого из соседей я помнила: в лицо и даже по именам. Но не более. Это были не живые люди с характерами и судьбами, а бесплотные тени. В отличие от Артура я была нелюбопытна, в мать. Она никогда не любила лезть в чужие дела, а чтобы не влезть нечаянно, предпочитала не знать.

Постепенно Артур тесно населил для меня этот дом. Большую часть жизни я прожила в нем, почти тридцать лет, и все тридцать – в пустоте. Существа, которыми он заполнял эту пустоту, оказывались иногда фантастическими, почти невероятными, но усомниться в их существовании было невозможно.

Он все видел, все слышал, всем интересовался, все подмечал. Его мир должен был быть заселен. Так некоторые люди становятся путешественниками, исследователями близких и дальних земель, чтобы их планета стала чем-то действительным, конкретным, иначе они и ее, и себя на ней ощущают призраками.

Люди нашего дома не просто поселились в моем сознании, я их стала видеть, узнавать, встречать: на рынке или в очереди к терапевту, в аптеке. Я и сама обрела зрение Артура; я прислушивалась, присматривалась к окружающим, поражаясь иногда увиденному и услышанному. И вот уже я делилась впечатлениями с мальчиком, и он их с восторгом разделял.