И вновь Леопольд Бар в субтропической прибрежной зоне, на пляже Проприано — ехали-ехали вниз, болтали-болтали — в самом деле, без труда нашли общий язык, так называемый «франг-лэ» — болтали с Флоранс — такое имя, вполне ли реальное? — болтали без конца о гибели литературы, о вырождении кинематографа, о «новых философах» — она с ними не согласна, Маркс — жив! — о майских баррикадах, о нью-йоркских опасностях, о русских кризисах, об однополой любви — она не осуждает, но все-таки не понимает, браво! — и так проскочили все указатели, и спохватились только в полусотне километров к югу от Ажаксьо на пустом бетонном паркинге, над пустынным пляжем в заливе Проприано, который, разумеется, занимался в темноте своим привычным делом — перекатыванием прибрежной гальки.
Мадам Флоранс, оставив в машине парижские и боливийские одежды, в джинсах и кофточке, танцующей походкой — экая балерина! — путешествовала по пляжу. Гибка. Лео Бар плелся сзади, увязая в песке, спотыкаясь о гальку, все время стараясь быть в стиле ночного сюжетика, подтягивая живот и все время чувствуя свою неуклюжесть, недостаток в плечах, избыток в бедрах, и куря, куря беспрерывно, не столько от смущения даже, сколько для того, чтобы быть в стиле ночного сюжетика — мужчина с мерцающим огоньком в зубах. Скрежет зубовный.
— Вы, я смотрю, запойный курильщик, настоящий чэйн-смокер, — сказала она, смеясь. Поворот мальчишеской головы, грудки, плечики — под промельком луны сейчас ей восемнадцать. — Куда-то мы заехали, — сказал он туповато.