— Но, может, это и правда, — говорила Эмма; защищая отца.

— Чепуха, — отвечала Мад. — Если я прошу у Вика совета, он всегда неправильный. Как-то раз он заставил меня купить какие-то акции на бирже ценных бумаг — и они тут же упали в цене. С тех пор я его не слушаю.

— Но это же было так давно!

— Неважно. На его советы положиться нельзя.

Вдвоем они прошли в музыкальную комнату. Комнату называли музыкальной из-за рояля, на котором никто никогда не играл. Но это была любимая комната Мад, и она всегда держала в ней цветы, хотя бы засушенные гортензии. По комнате развешаны фотографии Мад в различных ролях, и Эмма в душе считала это тщеславием, но в старости, наверное, приятно вспомнить молодые годы, когда ты была знаменитостью.

— Послушай, что я тебе скажу, — произнесла Мад, бросая в камин полено, аккуратно распиленное Джо. — У меня такое чувство, что Папа знал, что что-то должно произойти.

— То есть? — спросила Эмма.

— Несколько дней тому назад у нас с ним был очень странный разговор по телефону, я сразу хотела тебе рассказать, но забыла. Он твердил, что нам с тобой надо на пару дней поехать в Лондон и погостить у него, так как много что нужно обсудить, а когда я предложила ему приехать сюда, он ответил, что это сделать тяжело, и он — хм, скажем так — что-то скрывал. Я ответила, что об этом не может быть и речи: как оставить Дотти управляться со всей оравой, особенно во время каникул, и он сказал: «Черт с ней, с Дотти, и с детьми. Смотри, не пожалей об этом». Не пожалей — вот что было странно… А потом он повесил трубку.

Эмма задумалась.

— Не знаю, — медленно произнесла она. — Папа действительно иногда волнуется. Думает, что ты себя перетруждаешь. Ну и, конечно, ему неинтересно с мальчишками, вот почему он так редко сюда приезжает.