Никто ничего не скрывал. Все говорили о высокодостойном, высоконравственном, духовновеликом.

- Эти старухи, все, как одна, большие леди, - шепнула Настя. - Все обмирают, хотят иметь портрет от Шилова в золотой овальной раме. Никто из них не пьет снотворного. Их сны и мысли безупречны.

Настя попросила гостей к столу, за которым уже сидели ее ближайшие родственники, пробралась к своему невестинскому месту и помахала рукой в белой нейлоновой перчатке.

- Дядя Витя, дядя Витя, садитесь быстрее. Кричите: "Горько!"

После криков "Горько!" и первой, какая подвернулась, закуски Вениамин Борисович и говорит Виктору Ивановичу:

- Как ни крути, Витек, Настя красивая девка. Зять какой-то мрачный, все жрет и жрет. Хоть бы подавился. У него уже была невеста.

- Да что ты говоришь? Ах наглец!

- Не паясничай, Витек. Твое амплуа - зануда. Тебе паясничать не к лицу.

А у Виктора Ивановича сердце обливалось кровью - видел он рядом с Настей своего Сережу. Он достал валидол из кармашка, положил под язык три лепешки.

- Там, понимаешь, медицинская семья была у невесты, у той. А ему в армию срок. А невеста рыдает: ей вынь да положь. "Уж, замуж, невтерпеж". К тому же солдатиков в Афган посылать стали. И, представляешь, через некоторое время - какой кошмар! - наш жених плетет нечто мистическое. Рисует что-то гениальное. Христа с заштопанным ртом. Кишки на березах, наполненные младенцами. Глаза на ниточках, как елочные украшения. Женщину-гусеницу. Сто грудей - и она ползет, упираясь сосками в землю. Невестины родственники тут же всей толпой суют жениха в психушку. Там не берут. В психушке процент гениальных художников круто возрастает во время призыва. Все же засунули. Месяц держали - анализировали. Выпустили негениального. И говорят: нервно слабый, в армию нельзя. Как раз из Афгана первые гробы пришли. Как ты думаешь, сколько это стоило?