- Тут будешь стоять. Тут две бабы. Немки. Никого не пускать. Хоть кто будь. Ясно? Проводишь их куда скажут. Кухен - кухня. Клозет или аборт сортир. И никаких разговоров. И чтобы возле них никого! Понял, или дополнительно разъяснить?

Сержантово лицо не содержало ничего ободряющего, кроме слов матерного содержания. Витя кивнул головой, и прекрасное волнение от близости фронта и своей причастности к прорыву покинуло его грудь, уступив место смятению и обиде.

К посту подходили солдаты с колодками на груди, с пистолетами и кинжалами на животе, и гранатами по всему поясу. В лихо заломленных пилотках. Говорили ему:

- Привет, Матросов. Закрыл амбразуру.

Сволочи. Даже хуже сволочей. Витя краснел, поджимал живот, словно ждал удара. Отворачивался. Подбородок его дрожал. Они были как фашисты они ремни из него резали.

Пробегали связистки с затянутыми талиями. Девушкам гимнастерки идут, у них в гимнастерках сильно груди торчат. Проходили пожилые офицеры и старшины из технического и огневого снабжения. Эти сами отворачивались от него, стыдясь чего-то более стыдного, чем он пока понимал.

Может, Витя и пообвыкся бы, может, и понял бы значение своего поста, но тут, как на грех, в помещение вломились два шофера и прямо к нему.

- Где тут бабы?

Витя заледенел.

- Нету тут, - сказал, разрывая онемевшие голосовые связки.

Дверь за его спиной отворилась, и, черт бы их задавил, вышли две немки: одна постарше, другая молоденькая.

- Кюхен, - сказали они строго.

Витя покраснел, пожелтел, посинел от прихлынувшего к лицу стыда.

- Вперед, арш! - сказал он грубо и хрипло. - Расступись, говорю!

- Сука! - удивленно пробормотали шоферы. - Жалко тебе?

- Не приказано! - крикнул Витя.

Немки в кухне принялись варить кашу. Старшая сунула Вите кастрюльку, чтобы подержал. Витя кастрюльку ту взял, подержал немножко, затрясся и грохнул ее об пол.