Да в общем-то и не в похвале дело. Хозяева, они тоже разные бывают. Иной раз уж так все ладно сработаешь, а им хоть бы что, даже будто и не видят ничего — прямо мертвоглазые. А есть, и видят, так все одно — слова доброго не скажут. Будто ты не человек живой, а машина или — того хуже — служанка какая, к ним приписанная. Только Маша на таких не обижается. Не к лицу ей обижаться: человек она рабочий, государственный и цену себе знает. А те, хоть и нос дерут перед нею, но единственно из-за своей некультурности. А попадаются и такие — увидят, как хорошо да ладно все ею обихожено, губы сквасят — и за кошелек: неспроста, мол, такая-сякая, расстаралась, не иначе за коммунальный ремонт мзду сорвать хочет. Маше это хуже пощечины.

Нет, лучше уж о таких не думать, а то работать расхочется. С плохим настроением какая работа? А тем паче сегодня. Никак нельзя ей сегодня иметь плохое настроение. Потому как праздник. День рождения. Двадцать семь лет стукнуло Маше Красильниковой, лучшему маляру жилищно-коммунального управления. И вы это, пожалуйста, имейте в виду.

— Марья! — встретил ее у дома бригадир Григорий Антонович, дядя Гриша. — Начинай седьмую на втором этаже. Как раз тебе на полную смену.

— Ладно! — отозвалась Маша.

«А ведь забыл… забыл, старый! — подумалось мимоходом. — А то бы непременно прибавил словечко: поздравляю, мол…»

Забрала Маша свое нехитрое снаряженье и поднялась на площадку второго этажа. Дверь ей открыла стриженая девчонка в черном спортивном костюме.

— Заходите! Заходите! — пригласила Машу и кинулась помогать ей. Однако по неумелости едва не расплескала побелку.

В прихожей Маша рассмотрела свою неловкую помощницу. То была никакая не девчонка, а женщина, да еще и постарше ее, Маши. Лицо, правда, худенькое, девчоночье. И фигурка. А глаза старые, в морщинках, и седые нити в стриженых черных волосах.