– Я не могу делать всё, что хочу. За этим и пришла к тебе.

Старуха вздохнула.

– Я к тебе стала привыкать…

– Всё очень просто. Проще и не бывает. Иду. Прямо. Хочу свернуть влево. Но не сворачиваю. Потому что в 20.00 назначена встреча. Прямо. По пути встречаю человека. Ненавижу его уже тысячу лет. Лицо рыхлое. Двойной подбородок. Жирные волосы. И всю эту тысячу лет мечтаю ему плюнуть в лицо. Или подарить шампунь на день рождения. Но я отвечаю ему. Что? Дела? Хорошо. Спасибо. И мило улыбаюсь. А на день рождения дарю альбом Клода Монс. Что потом? Короче. Что же. Что же потом. Сейчас. Погоди. Не торопи. Потом… Потом у меня есть одна бумажка. Так. Пустяк. Так вот. Хочу её вернуть. Назад. Но не возвращаю. А отдаю деньги. Не знаю. Много. Мало. Каждый день собираюсь написать архитектору. Что здание это. Вон, посмотри, из твоего окна видно. Неверно оно построено. Бездарно. Безграмотно. Но я не пишу. Я пишу другу бумаги. Медленным красивым почерком. Но это не мой почерк! Мой почерк корявый. Сумасшедший! Я ненавижу красивый почерк. Впрочем, как и красивых мужчин. Красивыми имеют право быть только женщины. И вещи. Но я целуюсь со смазливыми мужчинами. Пишу красивым почерком. И в магазинах равнодушно прохожу мимо безобразных вещей. Но я так не хочу! Чёрт подери! Я показываю язык самым дорогим людям. Потому что не боюсь их. Я люблю жизнь. И пренебрегаю жизнью. Я не хочу носить кольца. Но меня окольцовывают. И снять я их не могу.

Я закрыла лицо руками.

– Бедная девочка, – старуха погладила меня по голове. – Ты так мало хочешь. Пойдём. – И взяла меня за руку. Как маленькую. Хотя я была на две головы выше её. Старуха подвела меня к двери. Которая всегда заперта днём.

– Ты… Это… Иди… Только знаешь. Как это. Всё хорошо. Но ты должна знать. Что у всех бывает когда-нибудь жирный волос. Но это не значит, что всем на день рождения дарят шампунь. И молоко, право, пить полезнее чужой крови. И манная каша иногда вкуснее чужого тела. А впрочем… Ты и так все сама знаешь. Ну да. Всё. Всё. Иди.