Поэтому теперь, глядя, как отец с дедом свежуют тушки волчат у логовища, Мишка ни слова им не сказал, что в ста шагах испуганно металась волчица. Ему самому хотелось убить волчицу, и он даже знал, что купит на премию, полученную за её шкурку. Мишке хотелось, чтобы отец с дедом ушли поскорее.

«Не могли живьём унести», думал Мишка, хоть и понимал если брать волчат живьём, волчица пойдёт по следу, и тогда хлопот не оберёшься. Понимал и всё равно злился.

Когда, забрав шкурки, отец и дед ушли, Мишка забыл обо всём. Он видел и чувствовал только волчицу. Ему не было дела, что стаял ледник и река, ещё сдерживаемая у берегов кромками льда, уже шумно мчится, мешая улавливать шорохи; не было дела и до синих цветов, хрупких кукушкиных лапок, которые, едва приподнявшись от снега, были безжалостно помяты стволом его ружья.

Он видел только волчицу.

Вот она подошла к барсучьей норе, где сама устроила логовище, подтянула три трупа волчат к хворостинам, торчавшим из норы и, присев на растопыренные передние лапы, содрогнувшись, выплеснула им весь корм, что, быть может, собирала несколько дней. Затем она легла рядом и, положив лобастую голову на лапы, стала ждать. Мишка тоже ждал. Он мог бы сейчас выстрелить и не промахнуться. Но он был настоящим охотником, поэтому тут же решил: «Пусть уж встанет, не буду же я стрелять в лежачего зверя».

Но волчица не вставала. Оцепенев, она не сводила сверкающего взгляда с ещё тёплых тушек волчат. Мишка отчётливо видел, как задвигались её ноздри, и вдруг не вой, а вопль пронзил лес. Волчица, вздрагивая всем телом от протяжного, берущего за душу вопля, переходила к заливистому и мелкому вою.

Мишке стало страшно. Он заткнул пальцами уши. Волчица выла. Вдруг, ощетинившись и оскалив клыки, она, повизгивая, поползла к волчатам, легла, опять завыла, страшная в своей боли и злости.

Мишка по-прежнему смотрел на неё и, не выдержав, спустил курок. Волчица, как ужаленная, отскочила, потом подбежала, оттащила волчат в сторону.