Мишка прицелился, он пытался, как всегда, крепко держать ружьё. И, когда, звонко ухнув, выстрел эхом стал повторяться в лесу, а рядом запахло порохом, который лишь одним дымком вился у самого дула, Мишка с ненавистью и отвращением посмотрел на волчицу. Она лежала, не шелохнувшись, словно и не было выстрела. И только по тому, как неровно и тяжело вздымались её бока, покрытые клочками ещё старой и новой летней шерсти, Мишка понял, что промахнулся. Он опять взвёл курок, но глаза волчицы, грустные и бездонные из-за той неподвижности, с какой она глядела куда-то в чащу, глаза, из которых лилась сейчас скорбная и беспомощная доверчивость, снова сковали Мишку непонятным чувством жалости, ожесточённости и страха.

Ему тотчас стало мерещиться, что волчица может вдруг что-то сказать. Мишка без оглядки бросился бежать, шумно переводя дыхание. И только у распахнутой двери дома он вспомнил о взведённом курке. Отдышавшись и всё ещё дрожа от непонятного испуга, он неторопливо повесил в сенцах ружьё и вошёл в избу. Там уже все праздновали получение большой премии. Увидев Мишку, дед улыбнулся, а отец спросил:

— С чем пришёл? И тотчас послал в аил за орочка

А сын угрюмо смотрел на висевшие в углу и пахнувшие сыростью шкурки волчат и думал, что через пять дней отец повезёт его в село на экзамен; но почему-то сейчас он был даже не рад этому. Мишка скучал без школы, но сегодня он даже забыл про неё. В жизни Мишки школа и охота занимали, пожалуй, такие же места, как в сердце у деда два дома: обветшалый аил

Поэтому Мишка, думая об экзамене и сегодняшней охоте, безучастно выслушивал поздравления и ожил только тогда, когда в избу вбежала соседка и крикнула:

— Скорее! Волки в отаре!

Все бросились спасать отару, а когда волнение улеглось, увидели: нет семерых овец, не поймана волчица.

Наутро не оказалось и Мишки Толбашева.

Мишка вернулся только через два дня, и в углу, где висели всё ещё пахнувшие сыростью шкурки волчат, появилась большая серовато-палевая шкура волчицы.