– Нет. А что?

Я рассказал ей, как другие девушки реагировали на мои любезности. Она посмеялась и сказала:

– Знаешь, не они одни так глупы. Сколько раз я слышала от девушек, мягко говоря, обиженных природой: «Мало быть просто красавицей!» Но ведь я никогда и не считала, что мне этого достаточно, а вот они вели себя так, будто им вполне достаточно быть уродинами!

– Их-то хоть можно понять: они завидуют!

– И это тоже. Но суть в другом: красоту вообще не любят, а это уже серьезно.

– Я люблю.

– Ты у нас оригинал.

– Все любят красоту.

– Уверяю тебя, это не так.

Я занервничал:

– Не хочешь же ты сказать, что предпочла бы быть страхолюдиной!

– Успокойся. Такого я не скажу. Это непросто понять, а объяснить еще труднее. Могу только поклясться тебе, что раз сто убеждалась на собственном опыте: красоту никто не любит.

– А уродство, по-твоему, любят? – разозлился я.

– Я этого не говорила. Нет, я думаю, люди любят все средненькое – ни красивое, ни уродливое.

Я перестал ходить на съемки: фильм слишком меня раздражал. Видеть, как тупица режиссер гримирует бедную Этель, а потом дает указание слегка задеть матадора рогами, когда следовало бы пропороть его насквозь, – нет, это было выше моих сил.

Через день я поджидал исполнительницу главной роли у выхода из студии. Каждый раз она встречала меня улыбкой:

– Эпифан! Вот и ты.

Она, казалось, была счастлива видеть меня, и я от радости едва не терял сознание. Мы заходили в кафе. Этель рассказывала мне, что еще отмочил Пьер и как продвигается работа над фильмом.

– Это будет величайшая клюква в истории кино, – неизменно добавляла она.

Часов в восемь я провожал ее домой. Я не отказался бы побыть с ней и подольше, но не хотел, чтобы она подумала, будто я имею на нее виды.

– А ты знаешь, что до тебя никто не называл меня Эпифаном?

– Как же тебя называли?

– Квазимодо.