Бухгалтерия была оттеснена на задворки: в небольшое строение красного некогда кирпича – единственное уцелевшее от прежнего завода Самсона. Прямо перед собой Герэ видел в окно плоский-преплоский, насколько хватало глаз, пейзаж, где лишь топорщились там-сям несколько жалких заброшенных шахтерских лачуг, уже наполовину ушедших в землю и все же не столь плачевных, как три воткнутых среди них дерева, медленно агонизировавших в пыли, не в силах даже простереться ветвями до положения распятия. Террикон, самый высокий из всех и ближайший к Герэ, всякий раз на закате вставал между ним и солнцем, и оттого солнцу всякий вечер приходилось вытягивать его тень по лысой земле до самой заводской ограды. И каждый вечер Герэ казалось, что тень вот-вот перевалит через стену и дотянется до окна, из которого он за ней наблюдал; зрительная ошибка порождала угрозу, поскольку дорога домой неминуемо пролегала мимо того террикона и еще двух за ним, и потому тоскливые зимние месяцы Герэ предпочитал всем другим: зима избавляла его от этих зловещих теней.

– Вы закончили счета на поставки в Турень?.. Нет?.. Ах, извините… ведь уже без десяти шесть: месье Герэ торопится…

Мошан вошел, как обычно, на цыпочках и с ходу напустился на Герэ, отчего тот, как всегда, вздрогнул.