Ненависть Мошана удручала Герэ вовсе не из-за возможных последствий: он понимал, что такого заурядного, добросовестного и незаметного работника, как он, и уволить-то немыслимо. Его задевала скорее совершенная немотивированность придирок. Они не проистекали из снисходительного раздражения главного бухгалтера подчиненным. Нет, тут было что-то иное. И никто – ни Герэ, ни, вероятно, сам Мошан – не знал, как и почему ненависть эта приобрела столь вопиющие и, в общем-то, недопустимые формы.

– Но я их закончил, сударь, – ответил Герэ, вставая и машинально шаря на столе, хотя все бумаги были разложены перед ним аккуратными маленькими стопками.

Руки его сделались влажными, лоб залился краской, он в отчаянии искал счета, подготовленные три часа назад, а когда нашел и протянул их Мошану, то сам рассердился на себя за испытанное облегчение.

– Вот… – начал он не в меру громко и запнулся. – Вот… именно сюда…

Но Мошан уже ушел, и Герэ, оставшийся стоять со счетами в руках, пожал плечами. По двору раскатился вой сирены – уже, так скоро, следовательно, Мошан солгал: когда он поднял крик, было не без десяти, а без двух шесть. Герэ нацепил плащ, помучившись над рукавом с оторванной подкладкой – он вот уже неделю все собирался ее зашить.

На улице он, несмотря на теплый воздух, поднял воротник, прошел несколько шагов до ближайшего кафе, непонятно почему называвшегося «Три корабля», и прильнул к стеклу. Внутри были все те же, что и вчера, и позавчера, что будут завтра: четверо служащих Самсона, усевшихся за карты, два юнца под кайфом, пьяный консьерж у стойки, влюбленная парочка в углу и угрюмый патрон Жан-Пьер, придирчиво следивший за недавно нанятой косоглазой подавальщицей.

Николь тоже была здесь с непременной своей подругой Мюрьель, обе смотрели на дверь. Герэ стоял в нерешительности. Ему показалось, что они его заметили, и он непроизвольно отпрянул. Затем едва заметно покачал головой, как бы говоря неизвестно к кому обращенное «нет», и с преувеличенной поспешностью удалился в сторону терриконов.