– Пошла прочь! – сказал Герэ тихо. – Прочь пошла!

На мгновение ему показалось, что собака хочет отнять у него то, что он уже считал своим добром. Он угрожающе замахнулся – в этом взмахе соединились страх и радость, подавляемая злоба и трепет перед Мошаном. Собака попятилась, прижав уши. Герэ раздвинул камни и сунул найденное в карман. Сердце его стучало, он разогнулся, утер лоб. Он был весь мокрый, мокрый от пота и дрожал; но, взглянув на неподвижно распластавшийся городишко, городишко, не подозревавший о его находке, как и о самом его существовании, он вдруг испытал торжество, прилив восторга, от которого распрямился и совершенно не свойственным ему движением блаженно потянулся на солнце. Он богат! Он, Герэ, богатый человек! В порыве запоздалого раскаяния он позвал собаку и, протянув к ней руку, впервые хотел погладить ее по голове. Собака была уже напугана, в ее глазах светился укор, она подалась назад и убежала, поджав хвост. На секунду Герэ усмотрел в этом дурное предзнаменование, но когда он широкими шагами двинулся дальше, походка его отличалась от прежней, он шел, высоко подняв голову, засунув руки в карманы, и галстук его развевался на ветру.

Его семейный пансион носил название «Глициния», надо полагать, из-за того, что входную дверь обрамлял побег глицинии, нисколько, заметим, не удушенной копотью, как весь дом, а, напротив, сверкающей на солнце, блестящей и зеленой, что Герэ обнаружил только теперь. Однако он никоим образом, ни на минуту не мог представить себе квартирную хозяйку, мадам Бирон, отряхающей с нее пыль. То есть это прямо-таки последнее, в чем можно было ее заподозрить. Герэ открыл дверь, вытер ноги, но вместо того, чтобы снять плащ и повесить на деревянную вешалку в унылом коридоре, еще плотнее запахнул его. Дверь в кухню была, как обычно, отворена, он остановился на пороге и невыразительным голосом пробормотал: «Добрый вечер».