Дюпон закрыл глаза, как будто собирал всю свою энергию перед последним штурмом.

— Клиш, — сказал он, наконец, — я не желаю больше тебя видеть. Вон отсюда! И больше не приходи ко мне.

Но Клиш, пропустив мимо ушей брань своего товарища, со снисходительным видом поправлял одеяло больного.

— Успокойся, — говорил он ему, — ты очень шевелишься, обнажаешься, тебя просквозит! Какой ты чудак, однако!

— Я запрещаю тебе называть меня «чудаком».

— А знаешь ли ты, что наш начальник отдела Маландрен посетит тебя сегодня вечером?

— Мне наплевать! — заскулил вдруг несчастный. — Мне наплевать! Мне на все наплевать!

Он облокотился, но острая боль в плече надломила его, и он свалился как груз на подушку. Сквозь туман головокружения он увидел, что Клиш встал, надел пальто и тусклую, похожую на шампиньон, шляпу. Звук шагов стал удаляться. Хлопнула дверь. И Жан Дюпон понял, что его оставили в покое.

* * *

Месье Маландрен был маленьким толстячком, щеки его заплыли желтым жиром, нос на лице сидел картошкой, а глаза были черными и блестящими как навозные мухи.

— Вы славный малый! — сказал он, садясь рядом с Жаном Дюпоном, — И можете гордиться, что потрясли спокойную жизнь нашего отдела.

— Вы очень любезны, — ответил Жан.

— Какое приключение! Знаете, вы меня поразили!

— Чем?

— Прекрасно любить до такой степени, когда начинаешь презирать смерть.

— Но я не люблю и не презираю смерть!

— Друг мой, — сказал Маландрен, — мне сорок семь лет. Но я тоже был молод. И я вам скажу просто: «я вас понимаю. На вашем месте, может быть, я поступил также». Порядочные мужчины испытывают сильные страсти.

Жан Дюпон был опустошен утренней сценой. Тем не менее, он запротестовал: