— Понедельниками, — сказал Жорж.

Старик хохотнул.

— Ну и как, берут?

— Плохо. Всем воскресенья подавай, да подешевле. И чтоб без креста и крови.

— Какого креста?

— Шучу я, фамилия.

— А. Пришли.

В квартире Сунбулова пахло скипидаром, нафталином, табачным перегаром и дешевым одеколоном, а с лестничной площадки тянуло мочой и хлоркой. Жорж щелкнул выключателем — его несильно ударило током, обвел взглядом безликую комнатку с безликой мебелью — узкий диван, платяной шкаф с покосившимися дверцами, столик с телевизором у окна, пара стульев — и кивнул.

— Годится. — Карлик снял пиджак и галстук, расстегнул саквояж, достал бутылку коньяка и банку консервов. — Ну, за знакомство?

Они устроились за столом в такой же безликой кухне. Выпили — старик из стакана, карлик из рюмки. Сунбулов достал из холодильника банку с огурцами.

— Да ладно, — сказал Жорж. — Чего суетиться-то.

— Ничего, все равно из нее уже брадено. — Старик вытащил из банки несколько кривых огурчиков. — Похрустим для веселья.

Он по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке. Может быть, потому, что сам пил коньяк истово, с религиозным чувством, как пьют горячую кровь, а карлик — равнодушно, словно воду.

— А лилипуты — они какой национальности? — спросил старик после третьей.

— Папуасы, наверное, — холодно ответил Жорж, закуривая сигарету. — Сам-то как думаешь?

— Да по мне хоть и папуасы…

Жорж выпустил дым кольцами, глядя поверх стариковой головы, над которой висела икона.

— На иконе у тебя Иисус — Он кто по национальности?

— Так ты, значит, из немцев, что ли?

Жорж вздохнул, открыл консервы.

— Ешь, Михаил, это кальмары. Вкусно.

— Не, я их не ем — они осьминоги.

— Почему осьминоги?

— Потому что трупы жрут.