— Какие трупы?

— Утопленников. Я в одной книжке картинку видел.

Жорж покачал головой, налил в стакан и в рюмку. Выпили.

— Один живешь?

— Зачем один? С дочкой.

— А жена где?

— Умерла. Лет уж десять как.

Старик сходил в комнату и вернулся с большой фотографией в рамке. Со снимка на карлика смотрела крупная женщина с гладко зачесанными волосами, высокими скулами и большими глазами. После смерти жены старик побирался в пригородных электричках с портретом Моны Лизы на груди, вырезанным из журнала. Со слезой в голосе он говорил, что это его жена, которая умирает от холестерина — страшнее слова он не знал. Мальчишки со смехом угощали его пивом, но денег не давали: они знали, что это не Зоя Сунбулова, а жена Леонардо да Винчи. Старик тоже это знал, но повесить на грудь фотографию своей жены не отваживался: стыдно.

— Красивая, — сказал Жорж. — И смотрит прямо не знаю как… прямо как гагара…

— Не, ее Зойкой звали, — сказал старик. — Она гречкой была.

— Из Греции, что ли?

— Зачем из Греции? Из Саратова.

— Красивая, — повторил Жорж задумчиво. — А от чего умерла?

— От чего все помирают, от чего же еще.

Они снова выпили.

— А дочку как звать? — спросил Жорж.

— Лизой, — сказал старик. — Как кошку.

— Какую кошку?

— У нас кошка была — Лиза, черная такая. Тоже померла.

— Замужем?

— Кто?

— Дочка.

— Не. Был у нее один, да как она забеременела, он взял да сдристнул.

— Сбежал, что ли?

— Ну да, я же говорю — сдристнул.

— А внуки?

— Нету внуков. — Старик тяжело вздохнул. — Была внучка, да померла. Конфедочка… Трех месяцев не прожила — померла. — Потянул носом. — Взяла и померла моя конфедочка…

Они выпили.

Старик со вздохом сожаления поставил опустевшую бутылку под стол.