- Откушай, батюшка, на доброе здоровье! Нонче к твоему сиятельству делегация из Москвы просилась неурочно, так я им завернула оглобли, однако же визитки приняла, как велено, а у кажной правый уголок зогнут.

  - Правильно. Ух, ядрен квасок. Ах, свежесть в нем мужицкая, прелестная! Учитель встал, вдруг ожег синим взглядом из под косматых бровей голые руки, плечи той, кого он назвал Софи, тем же взглядом обежал, ощупал дальше - спелую грудь, пышные бока, чуть перезревшие, но все еще тугие ягодицы за просторным сарафаном... Потянулся - суставы сладко затрещали под мужицкой шелковой рубашкой.

  - Кха... Пойдем-ка в комнаты, да посмотрим, что ты там напереписывала за вчерашний день... - Потом вспомнил и оборотился на покрасневшего Филипка, зрачки в зрачки.

  - Прыток отрок, да смотрю - падок на скоромное. Берем тебя в нашу артель, учиться. Но если когда за нерадение шкуру с задницы спущу, али указку о спину изломаю, али за уши - да Москву смотреть позову, али еще каким насилием попотчую - не обессудь, непротивлению злу учиться пришел. Вырастешь, вьюнош, воспитаешься, выучишься на крепкого кулака, а то и на мироеда - сам спасибо скажешь, в ножки поклонишься!

  Учитель взболтал на слух непрозрачный штоф, налил остатнюю чарку, поставил на стол, постучал обгрызенным ногтем по хрустальному боку:

  - На!

  Филипок пошире уперся лаптями в крашеные половицы, поискал глазами образ, широко, по-мужицки перекрестился троеперстно, глубоко вдавливая щепоть в лоб, плечи и пупок, принял в правую руку чарку, взвесил и не спеша, но единым духом, как учил отец, выцедил ее до дна. Зайчатину, понимая вегетарианские приличия, кусать не стал, только занюхал ею. Огонь привычно потек, побежал по жилам, аж искры полетели в повеселевшее сердце - с самого крещения не разговлялся так-то вкусно...

  - Буду учиться, - подумал Филипок, - теперича меня отсюда шкворнем не выковырнешь.