— И вы так небрежно выставляете ее?

— Я думал, что спустя пятьдесят лет никому уже нет дела до нее.

— Вам следует остерегаться посетителей и фотографий.

Капрони пожал плечами:

— Сюда мало кто приходит.

— Только синьорины? Как та, что сейчас наверху?

— И никто из них не интересуется такими вещами.

— Только деньгами?

— И удовольствием.

Кнолль улыбнулся и небрежно указал на спичечницу:

— Вы человек со средствами, синьор Капрони. Эта вилла как музей. Тот гобелен обюссон

— Прекрасно, синьор Кнолль. Я впечатлен.

— Конечно же, вы можете себе позволить расстаться с этой спичечницей…

— Я не люблю воров, синьор Кнолль. И, как я сказал во время вашего прошлого посещения, она не продается. — Капрони махнул пистолетом: — Теперь вы должны уйти.

Кнолль не тронулся с места.

— Какое затруднительное положение. Вы, конечно, не можете вовлекать полицию. В конце концов, вы обладаете ценной реликвией, украденной вашим отцом, которую российское правительство очень хотело бы вернуть. Что еще на этой вилле подпадает под эту категорию? Вам будут задавать вопросы, назначат расследование, дело получит огласку. Ваши друзья в Риме не смогут помочь, поскольку тогда вы будете считаться вором.

— Вам повезло, синьор Кнолль, что я не могу привлекать власти.

Кнолль небрежно выпрямил правую руку. Это был незаметный жест, частично скрытый бедром. Он видел, что взгляд Капрони сосредоточен на спичечнице в его левой руке. Кинжал высвободился из крепления, медленно заскользил по руке внутри широкого рукава и замер в правой ладони Кнолля.

— Не передумали, синьор Капрони?

— Нет. — Капрони отступил назад к фойе и снова махнул пистолетом: — Вам туда, синьор Кнолль.