– Меня очаровала одна критская легенда, – сказал я с видом знатока. – Античный остров, заросший розовыми кустами, мореходы узнавали издали по аромату, и лишь потом их взорам открывалась земля.

Я ждал восторженной похвалы. Это была последняя из историй, которые мне удалось запомнить. Но Джон Абреу с загадочной ухмылкой перевел взгляд куда-то в глубину сада. С моря, сквозь августовские сумерки, через живую изгородь из туи лениво наплывал туман, затягивая прозрачные стены оранжерей. Мальмезон обретал тревожный вид некоего футуристического поселения, плывущего по воле волн.

– От этого тумана я делаюсь совершенно больным, – выдавил из себя наконец Джон Абреу. – Туман заражает розы печалью. – Абреу махнул рукой в сторону двери, ведущей в дом. – А что, если мы чего-нибудь выпьем?

Гостиную украшали вазы с розами, они стояли повсюду. И еще я увидел там женщину. Она была моложе Джона Абреу, где-то лет сорока, и, судя по цвету кожи, – мулатка. Движения ее отличала томная меланхолия, обычно свойственная высоким и худым женщинам со слишком длинными руками.

– Моя жена Жозефина.

Я не слишком впечатлителен, меня не трогает броская красота, но и каменным меня тоже не назовешь. Жозефина была привлекательна и молчалива, как оставившая подиум манекенщица.

– Она моя голубая роза.

Мне метафора показалась вполне удачной, хотя и банальной, но в тот миг я не понял скрытого в ней смысла. «Чего-нибудь выпить», предложенное мне Абреу, оказалось, – а разве могло быть иначе? – настойкой из розовых лепестков.

– В розах в четыре раза больше витамина С, чем в апельсинах, – пояснил Абреу, и, как мне показалось, не без иронии.

Я отпил глоток янтарной жидкости. Она напоминала какую-то растительную мочу. Я снова посмотрел на хозяйку, изображая обычное, скажем так, научное любопытство.

– Голубых роз, извините, не существует, не так ли?