Это койки для «пинчей». То есть для «опущенных» — так в этом мире называют подвергшихся насилию где-нибудь в следственном изоляторе или здесь, в зоне. Это — отверженные, своего рода неприкасаемые, контакт с которыми в виде совместной трапезы или даже рукопожатия автоматически исключает любого из касты «мужиков», не говоря уже о «правильных» или «блатных». Живут они где придется, даже из секций их выгоняют. В грязи и вшах выполняют самую грязную работу в зоне. При всем моем неприятии «блатных» законов, я вынужден подчиняться обстоятельствам, и не могу на людях проявлять свое к ним сочувствие. Тем более, что при всей жалости, которую я испытываю при виде этих бедолаг, не могу подавить в себе чувства брезгливого презрения, видя, с какой готовностью откликаются они на данные им в качестве клички женские имена. Бесит меня их покорное непротивление издевательствам. Мне кажется, нет, я ЗНАЮ, что никогда не смирился бы с этим животным состоянием…

Через пустую койку от меня лежит «мужик» из 5 отряда. Я его знаю. Он меня, естественно, тоже. Как знает вся зона. И не только потому, что занимаю «элитную» должность библиотекаря — далеко не все здесь могут похвастаться, что за годы, проведенные в зоне, прочли хоть одну книгу.

Дело в том, что в зоне я появился с синей полосой в деле и десятью сутками голодовки за плечами. Я начал ее еще в следственном изоляторе после очередной неудавшейся попытки самоубийства, из-за чего прямо из тюремной больницы спецэтапом был отправлен сюда, на «Единичку». В карантине я продолжил голодовку, доведя ее до 25 суток. За это время мой «боевой вес» упал с 82 кг до 50 кг 800 г. Единственное требование, которое я выдвигал, заключалось в требовании встречи с прокурором по надзору, ознакомившись с делом осужденного и в случае сомнений в правомерности наказания, имеет право на обжалование приговора в вышестоящую инстанцию. Забегая вперед, скажу, что, оказывается, подобных прецедентов еще не бывало.