У входа в библиотеку довольно жалкой стражей возвышались бетонные львы, страдавшие, как водится у их собратьев, слоновой болезнью, усугубленной атеросклерозом. Я бы не обратил на них особого внимания — вот уже восемь месяцев я их почти не замечаю, — если бы не темнокожий пацан, который стоял перед одним из львов. Каменный бедолага лишился во время прошлогоднего сафари, устроенного юными хулиганами, всех своих когтей, и теперь ждал, что с ним сделает очередной мучитель, который стоял перед ним, согнув ноги в коленях, и рычал. Мальчишка издавал долгий грозный рык, отходил ото льва и, подождав немного, снова начинал рычать. Потом пацан выпрямился, покачал головой и укоризненно обратился ко льву:
— Да ты, оказывается, трус, братишка...
И для порядка рыкнул еще разок.
День начался как обычно. Устроившись за своей стойкой в вестибюле, я наблюдал за знойными высокогрудыми девушками, которые, покачивая бедрами, поднимались по мраморной лестнице в главный читальный зал. Лестница являла собой подражание какой-то знаменитой мраморной лестницы в Версале, но юные дочери итальянских кожевенников, польских пивоваров и еврейских скорняков, облаченные в свитера и брюки, при всем воображении никак не походили на графинь. Не были они похожи и на Бренду, и те искорки желания, которые вспыхивали во мне иногда в течение скучного дня, были абсолютно праздными. Я время от времени поглядывал на часы, думал о Бренде и ждал перерыва на ланч, когда поднимусь на второй этаж, чтобы сменить за столиком администратора Джона Макки, который, в свою очередь, займет мое место и будет прилежно ставить штампы в книги.