Джону шел всего лишь двадцать первый год, но он уже носил эластичные нарукавники. Джон Макнарукавник учился на последнем курсе педагогического колледжа Ньюарка, где постигал основы десятичной системы классификации книг, готовясь к делу всей своей жизни. Для меня же библиотека никогда не могла стать делом всей жизни — я это точно знал. Тем не менее, мистер Скапелло — старый евнух, который каким-то образом научился говорить как настоящий мужчина, — намекнул мне, что после моего отпуска он, возможно, повысит меня по службе, переведя в справочный отдел на место, которое стало вакантным с того самого дня, когда Марта Уинни, навернувшись с табуретки, раздробила хилые косточки, которые в собранном виде являли собой основы той части тела, что зовется у дам, вдвое моложе Марты Уинни, бедром.

Вообще, коллеги мои были весьма странными людьми, и я, признаться, часто недоумевал: каким ветром меня сюда занесло и почему я здесь остался? Но время шло, и вскоре я уже покорно ждал того дня, когда зайду покурить в мужской туалет, взгляну в зеркало и увижу, что кожа моя поблекла и что под ней — как и под кожей Макки, Скапелло и мисс Уинни, — появилась тонкая воздушная прослойка, отделяющая кровь от плоти. Кто-то вогнал мне под кожу воздух, пока я штамповал книги, и отныне целью моей жизни станет не выбрасывание, как у тети Глэдис, и не накопление — как у Бренды, — а оцепенелое топтание на месте. Я начал страшиться такой перспективы, и тем не менее моя безвольная преданность своему делу приближала эту перспективу с той неизбежностью, с какой мисс Уинни приближалась в тот злополучный день к краю табуретки, пытаясь дотянуться до «Британники». Теперь табуретка пустовала и ждала меня.

Перед самым ланчем в библиотеку вошел малолетний мучитель льва. Глаза его были широко открыты, и какое-то время он стоял как вкопанный — только пальцами шевелил, словно пересчитывал ступеньки лестницы.