— Привет, — сказал он мне.— Где тут у вас книги по искусам?
— Что?! — не понял я.
— Искусы. Разве у вас нет книжек по искусам?
У пацана был жуткий негритянский акцент. Единственное слово, которое мне удалось более или менее понять в его фразе — это «искусы». Что бы это значило?
— Ну-ка, повтори еще раз, — попросил я.
— Искусы. Ну, картинки... Брат, книжки с картинками. Где они тут у вас?
— Ах, искусство! Репродукции?
Негритенок с благодарностью принял непонятное многосложное слово:
— Ну да... Они самые.
— Они у нас в нескольких секциях, — объяснил я. — Тебя какие художники интересуют?
Глаза у мальчугана сузились, превратившись в щелочки, и лицо его стало похоже на абсолютно черный блин. Он отступил на шаг, как давеча пятился ото льва:
— Все... — промямлил он.
— Замечательно, — сказал я. — Тогда ты сам выберешь книги, ладно? Поднимешься по лестнице в третью секцию. Пойдешь по стрелке. Вон, видишь указатель? Третья секция. Запомнил? Если заблудишься, спросишь у кого-нибудь.
Мальчишка не двинулся с места; похоже, мое любопытство касательно его вкусов он воспринял за допрос налогового инспектора.
— Смелей, — ободряюще улыбнулся я. — Это рядышком...
И мальчуган пулей полетел вверх, к искусам, топоча каблуками по лестнице.
После ланча, вернувшись за стойку, я обнаружил там Джона Макки. Он был одет в светло-голубые брюки, черные туфли, белоснежную рубашку с эластичными нарукавниками, которую украшал длинный вязаный галстук зеленого цвета с огромным виндзорским узлом, подпрыгивавшим всякий раз, когда Джон двигал кадыком. Изо рта у него пахло бриолином, а от волос пахло, как изо рта. Во время разговора в уголках его рта собиралась слюна. Я терпеть не мог Джона, и порой мне хотелось сорвать с него нарукавники и спустить с крыльца библиотеки пинком под зад.