Она ответила вопросом на вопрос — причем задала именно тот вопрос, который, на мой взгляд, приводит человека в замешательство как своей непринужденностью, так и необходимостью отвечать на него беспристрастно:

— А как ты выглядишь?

— Я... я темный.

— Негр, что ли?

— Нет, — говорю.

— Ну, а выглядишь как?

— Может, нам встретиться сегодня? Тогда сама увидишь.

— Замечательно! — засмеялась Бренда. — Но я как раз собиралась поиграть в теннис.

— А я думал — в гольф...

— В гольф я уже играла.

— Может, встретимся после тенниса?

— После тенниса я буду потная, — сказала Бренда.

Это был вовсе не отказ и не призыв зажать покрепче нос и улепетывать от нее подальше; это была констатация факта, который совершенно не беспокоил Бренду. Она просто ставила меня в известность.

— Не беда, — ответил я, втайне надеясь на то, что по моему голосу можно понять, что я занимаю нишу, которая находится где-то посередине между чопорностью и неразборчивостью. — Я могу за тобой заехать?

Она не отвечала целую минуту. Я слышал, как она бормочет, силясь припомнить: «Дорис Клюгман... Дорис Клюгман...» Наконец она сказала:

— Да. Подъезжай в Брайерпэт-Хиллз к пятнадцати минутам девятого.

— Я буду на темном... — тут я осекся и заговорил снова чуть ли не год спустя: — ...на желтовато-коричневом «плимуте». Так что ты меня сразу узнаешь. А как узнать тебя? — лукаво спросил я, разразившись омерзительным хохотом.

— Я буду потная, — ответила Бренда и повесила трубку.

Я выехал из Ньюарка, миновал Ирвингтон, хитросплетение железнодорожных переездов, многочисленные будочки стрелочников, склады, стоянки подержанных автомобилей... Чем дальше от Ньюарка, тем прохладнее становился вечер — словно те шестьдесят метров, на которые пригороды возвышаются над городом, приближали человека к небу.