Бабушкой она меня, конечно, сразила. Это был точно рассчитанный ход. Я же интеллигентный человек, при упоминании бабушек и детушек испытываю экзистенциальное чувство вины.

И тут тоже забормотал:

- Сейчас, сейчас…

«Друг» говорит:

- Ладно, пошли, я позвоню на работу.- И пытается выйти из ванной.

А я, уже ничего не соображая, как заяц, шарахаюсь от каждого куста: у меня же телефон спаренный, если на кухне набирать, в комнате будет звякать. Вдруг на лестнице именно в этот момент будут проходить мимо двери и услышат?..

- Стой! - говорю и преграждаю ей выход.- Нельзя звонить… У меня телефон громко звякает.

Тут у «друга» начинается приступ смеха. На этот раз иронического. Или сардонического. Или истерического. Если это не одно и то же.

- Слушай,- говорит она.- Это потрясающий случай в моей практике. Первый раз такое. Чтобы мужчина до меня пальцем не дотронулся, и вот так сидеть, как мышь, в ванной… Это какая-то болезнь.

Я говорю:

- Ты поступаешь, как настоящий товарищ.

И наконец-то меня тоже начинает разбирать смех. Отлегло немного…

Стоим смеемся. Позвонить нельзя, в ДЭЗе слесаря в экстазе, как птицы пойманные, бьются (эх, хотел бы я хоть одним глазком посмотреть на бьющихся в экстазе слесарей!), голоса на лестнице не умолкают, «друг» говорит:

- Слушай, ну, хорошо, с работы меня, считай, уже выгнали, восьмой подъезд в доме два полдня стоит на ушах, бабушка из сто шестьдесят пятой квартиры уже, наверное, в реанимации, но ты понимаешь, что мне до семи часов надо ребенка из садика забрать или мать предупредить, чтобы сходила? Дети-то из-за твоего слабоумия за что должны страдать?

Этим она меня добила. Дети, особенно чужие, я уже говорил,- это же вообще для меня святыня. Как Валаамский монастырь… «Все,- думаю,- прощай, личное счастье, иду сдаваться». И так грустно мне стало…