Кэтти не позволила легко от себя отделаться. Мы уселись в удобные кожаные кресла и продолжили разговор о восточных религиях. Я подумал, что стоит предостеречь ее от слишком упрощенной трактовки параниббаны,

– Какая тоска с этим нашим распорядком дня! Обязательно надо есть четыре раза в день, это ритуал! Пожалуйста, после ужина избавьте меня от бриджа и рома, давайте продолжим наш разговор, выпьем вместе кофе…

Я прекрасно понимал ее мужа. Действительно, трудно было предположить, что врач, делающий карьеру в колониях, способен интересоваться такими вещами, как параниббана.

Я почувствовал в Кэтти бунтарскую экзальтированность человека, который без надежды на успех борется с условностями своей среды и одиночеством в окружении других людей. Наверняка ее привлекло во мне что-то, что она не могла объяснить, какая-то неправильность, которая при полной неопытности разбередила ее ненасытное воображение.

Я понимал, что с формальной точки зрения обязан был на этом остановиться и пойти ужинать к себе в купе, отговорившись головной болью. Но искушение рискнуть было слишком велико. Кроме того, меня захватил игровой азарт. Я знал, что, попав в западню или допустив ошибку, я поплачусь за это жизнью или немногим меньше.

Вечером в поезде сделалось очень жарко. Европейцы в одних жилетах, без сюртуков глотали теплый вечерний ветерок, который дул из окна, смешиваясь с сильным запахом угля из паровозной топки. Они были похожи на только что выловленных лещей, изо всех сил растопыривающих жабры, чтобы выжить. Снова и снова они подзывали официантов в наглухо застегнутых сюртуках, требуя еще льда. Дверь почти во всех купе оставалась полуоткрытой, придерживаемая бронзовой цепочкой, чтобы создать сквозняк.