Все казалось мрачным — от самого незначительного человека, каким был шейх Адли аль-Тантави, вплоть до Султана, не говоря уже о том народе, который следовало бы смыть потопом, чтобы дать место новому чистому миру. Меня не трогали ни сочувствие и печаль матери, ни та мудрость, которой делился со мной шейх. Свет для меня померк, стал ненавистным, невыносимым, невозможным.

— Ты должен жениться как можно скорее, — сказала мне мать. — Господь уготовил тебе судьбу лучшую, чем ту, что ты выбрал сам!

Я отрицательно покачал головой, и шейх Магага сказал мне:

— Приступай к работе немедленно.

Я опять покачал головой.

— У тебя, наверное, есть план? — спросил он.

Давая волю щемящим чувствам, я выпалил:

— Отправлюсь в путешествие!

— Какое путешествие? — спросила мать с тревогой. — Тебе еще не исполнилось и двадцати!

— Самый лучший возраст для странствий, — ответил я.

Я посмотрел на своего учителя:

— Поеду в Машрик, Хиру, Халяб и не остановлюсь, как вы, из-за гражданской войны, что случилась в Амане. Я доберусь до Амана, Гуруба, Габаля, сколько бы времени на это ни потребовалось.

Взглянув с состраданием на мать, шейх сказал:

— Это отнимет у тебя по меньшей мере год, а может, и больше.

— Не так много для того, кто жаждет знаний, — заявил я. — Хочу обрести ученость и вернуться на свою больную Родину с исцеляющим лекарством.

Мать собралась было что-то возразить, но я рассудительно предупредил ее:

— Я не отступлюсь от своего решения.

Меня пленила мечта, реальность поблекла. Перед глазами предстала воображаемая земля Габаль, как заветная звездочка, возвышающаяся среди других на небосклоне. Из неутихающей жгучей боли созрело извечное желание странствий. Шейх Магага аль-Губейли смирился с неизбежностью и пригласил отужинать с нами хозяина каравана. Звали его аль-Кани бен Хамдис. Он был лет сорока, сильный духом и телом.