Это напомнило Шейнбойму картины русских пейзажей. На секунду и он чуть было не поддался соблазну взобраться на башню и издали со всем комфортом понаблюдать за приземлением парашютистов. Но мысль о предстоящем мужском рукопожатии заставила его прибавить шаг. Он вышел к краю поля. Остановился. Ноги широко расставлены, руки скрещены на груди, великолепная шевелюра ниспадает на лоб. Он расстегнул ворот рубашки, устремил в небо твердый, свинцовый взгляд, наблюдая за двумя транспортными самолетами. Морщины придавали особую значительность лицу Шимшона Шейнбойма, их узор, будто нанесенный резцом гравера, являл редкое смешение гордости, раздумий и некоего намека на сдерживаемую иронию. Густые белые брови придавали его облику что-то от святых старцев с православных икон. А самолеты тем временем завершили первый круг, и один из них приближался, разворачиваясь в небе над полем.

Губы Шимшона Шейнбойма чуть разжались, послышался невнятный

напев, сдержанный, глубокий: какая-то старинная русская мелодия затрепетала в груди.

Первое звено парашютистов выбросилось из распахнутого настежь бортового люка. Маленькие темные фигурки рассыпались и пространстве, будто семена, сорвавшиеся с ладони сеятеля, изображенного на старинной картине.

Тут и Рая Гриншпан высунулась из окна кибуцной кухни, с силой размахивая половником, словно предупреждая парашютистов о приближающихся кронах деревьев. Из-за нестерпимого зноя она обливалась потом, лицо ее пылало, грубое платье облепило крепкие, волосатые ноги. Она тяжело дышала, свободную руку запустила в свои растрепанные волосы, но вдруг, повернувшись к товаркам по кухне, стала кричать:

— Скорее! К окну, подружки! Там Гиди! Гиди в небесах! — и онемела в замешательстве.

Еще первое звено парашютистов плавно парит между небом и землей, будто горсть пуха, пущенная по ветру, второй самолет снизился и выбросил отделение Гидеона Шенгава.