— Презрение — мощное чувство, сродни ненависти. Есть и пример: младшая дочь Дантеса, Леони Шарлотта. Она презирала отца, в глаза называла его убийцей. В совершенстве освоила русский язык, наизусть знала всю поэзию Пушкина, которого боготворила... Сильвио, да. Но ведь там другая история. За Сильвио оставался выстрел, а Кастеньеву предстояла бы дуэль с нуля. А пуля, как известно, дура. Дантес мог и сам подстрелить Кастеньева.

— А шпага? — не сдавался я. — Во Франции тогда еще дрались на шпагах. Представьте себе, что в поединке Кастеньев вывернул у него из рук шпагу, приставил к горлу свою и заставил просить прощение. Или еще вариант: тремя ударами он полоснул по груди поверженного Дантеса, оставив на коже три кровавые полосы. Они пересеклись в виде заглавной буквы А. То есть — привет от Александра, от Пушкина.

— Честно говоря, такое мне в голову не приходило, я больше рылся в архивах. А там на этот счет нет никаких свидетельств. Абсолютно никаких.

— Ну и что? Напишите, что предлагаете свою версию событий, основанную на историческом контексте, на психологии, мотивах действующих лиц. Если Кастеньев оставил его в живых, значит, что-то произошло между ними в этом Сульце. И он удовлетворился этим, вот что важно. Не мог же он отступить. Нет у вас таких данных?

— Нет, — согласился Морозов.

— Значит, вполне могло быть и так: он победил в поединке, но не захотел стать убийцей. Он презирал Дантеса и не стал пачкать руки русского офицера об эту мразь.

Морозов посмотрел на меня с удивлением:

— Лихо. Даже завидно. Что значит молодость.

—  Хотите, я распишу вам этот эпизод? — предложил я и тут же сообразил, что сморозил глупость.

— Нет, этого не надо.

— Извините.

— Ничего. Кстати, Кастеньева тоже звали Александром, распространенное тогда имя было, — заметил Морозов.

— Вот видишь, дядя Юр! — снова воскликнул Игорь. — Это неслучайное совпадение.