Зоя Августовна и комендант Дворца плакали. Елка удалась!

— Напрасно его критикуют, — говорил комендант, — напрасно критики-паралитики на него зубы точат…

— Вы так считаете? — спросила Зоя Августовна, суша глаза легкими касаниями кружева.

— Я имею в виду перехлест, перегиб, — поправился комендант. — Критиковать, конечно, надо, но без этого волюнтаризма, учтите, вот так.

— Мы в филармонии за всем следим, — сухо закончила разговор Зоя Августовна.

В стороне от общего веселья и кутерьмы стояли двое — Коршун из сказки о царе Салтане и Баба-яга. Они говорили сиплыми мужскими голосами. Они говорили, сильно сверкая глазами в сторону Левы.

— Во имя чего он здесь скачет как идиот, как кретин? — говорила Баба-яга. — Во имя чего он позорит все наше поколение?

— А вы во имя чего? — неприятно хихикнул Коршун.

— Я во имя Поллитровича и Закусонского! — воскликнула Баба-яга. — А ему-то чего не хватает?

— Не горячитесь, — проскрипел Коршун. — У вас, я вижу, с ним какие-то счеты.

— У меня к нему счет от нашего поколения! — пылко воскликнула Баба-яга и немного даже перепугалась от огромности этой мысли, но продолжала, уже закусив удила:

— Личный счет! Помните, как когда-то сказал поэт: лучшие из поколения, возьмите меня трубачом! Кому еще быть трубачом, как не этому Левке с его данными, а он паясничает. Наше поколение строгое, «парни с поднятыми воротниками», как сказал поэт…

Баба— яга еще долго говорила что-то в этом роде, а Коршун, скрестив на груди руки-крылья, пылающими глазами следил за Левой.

— Пойдемте отсюда, — наконец сказал он. — В нас уже не нуждаются, силы зла должны отступить.

Они вышли из Дворца гордо и величественно, как печальные демоны, духи изгнания, и долго еще гуляли вдвоем по звонкой от мороза площади.