Снегопад к этому времени прекратился, в тучах образовалось замысловатой фигуры озерцо, и в нем явилась луна, тускло отразившись в морозной брусчатке, в куполах Ивана Великого, Архангельского и других соборов, в куполе маленькой церкви Ризоположения. Баба-яга все развивала свои взгляды, а Коршун все молчал.

— Поразительная личность, — говорила Баба-яга, — бас Гяурова, смычок Иегуди Менухина, реакция Коноваленко, перо Евтушенко, кулак Попенченко, и в стихоплетстве одарен, и во всем, во всем, куда ни ткнись, везде он, Левка Малахитов, — первый номер.

«Вот именно», — подумал Коршун.

— Но это паясничанье, эти ахи и охи, эта экзальтированность, — продолжала Баба-яга. — Иногда я думаю, представьте, — может быть, это не игра, не собачья конъюнктура, может быть, это от чистой души, от чего-то божеского?

«Вот именно», — подумал Коршун и внутренне малость поскрежетал внутренними зубами.

— Кажется, пора, — сказал он, — елка кончилась.

Они пошли к Бронницким воротам. Коршун скользнул взглядом по царь-пушке, с лукавой и радостной злостью вспомнил прошлые годы и свои ночевки в жерле гигантского орудия.

— Куда пора? — спросила Баба-яга. — Что вы имеете в виду?

— Но ведь вы же мечтаете подмазаться к Левке, — усмехнулся Коршун, — мечтаете погреться в его лучах, мечтаете фамильярничать с ним, сдержанно хамить, мечтаете, чтобы побольше знакомых увидело вас с ним. Разве нет?

— А вы о чем мечтаете? — закричала уязвленная Баба-яга. — Разве не об этом тоже?

Коршун расхохотался внутренним смехом, глубокими голосовыми связками.

Лева, счастливый, румяный, задыхающийся, шагал к своей машине, окруженный толпой травести из Центрального детского театра. Эти маленькие актрисы, вечные зайчики и лисички, обычно с трудом возвращаются к своей женской сущности, и возвращаются все же не до конца — щебечут, как птички, жужжат, как рой пчел, благоухают, как цветы, вертятся и юлят, как их герои — зайчики и лисички.