Голубоватые очки кивнули, а остренькая бородка задралась.

— Да, именно вы, но мы вам не друзья. Не любите правды, Малахитов?

— Да как же это так? Да что же это такое? — Лева обвел глазами шевелящийся, местами бурно вскипающий зал, и все перед ним закружилось.

В это время потерявший от свободы голову Чарли Виллингтон выкаблучивал между столиков:

В другое бы время Лева расцеловал профессора за такую чудную песню, сейчас же, потрясенный «анахронизмом», он только мельком поаплодировал смельчаку из Кембриджа и вновь обвел глазами зал, ища спасения. И ему вдруг показалось — вот оно!

Две пары огромных ласково-спокойных глаз смотрели на него из мраморного угла. В голове промелькнуло хлебниковское: «Как воды далеких озер за темными ветками ивы, молчали глаза у сестер, а были они красивы».

Лева не ошибся: прямо на него, туманясь лаской, смотрели глаза двух сестер, двух научных работников, Алисы и Ларисы. Красиво посаженные головы слегка покачивались на высоких шеях, груди сестер тихо колыхались, словно Бухта Радости и Спокойствия среди взбесившегося моря «Нашшараби». Лева рванулся.

— Найдется ли здесь местечко ходячему анахронизму, птеродактилю, мамонтозавру? — заплетающимся языком пролепетал он.

— Садитесь, Лев, — просто ответили сестры.

— Девушки России, — сквозь зубы пробормотал кумир, купая чубчик в бокале ркацители, — они не оттолкнут, не обманут… Может быть, вы — тот женский идеал, который всю жизнь грезился Блоку, Циолковскому, мне… Может быть, вы обе — воплощение Прекрасной Дамы, вы… Я люблю вас, а этими словами не бросаются!