Вы тогда еще не выступали, но уже публиковались в «Литературных листках». Мы с Цилей часто читали этот журнал, хотя мне и не нравились его левые взгляды, а ей, напротив, они казались недостаточно левыми. Мы любили идишскую литературу, культуру и все прочее. Часто ходили в Еврейский театр. Циля ведь тоже происходила из семьи хасидов. Ее отец был последователем гурского ребе, а братья носили длинные пейсы. Все они погибли.

Когда мы вновь встретились в Люблине, это напоминало воскрешение из мертвых. Я был уверен, что она мертва, а она считала покойником меня. Циля уже начала разочаровываться в коммунизме. Никто из живших в то время в Польше не мог сохранять иллюзии на этот счет. Впрочем, наши взгляды оставались, как говорят, прогрессивными. Я не отказался от сионизма, а она все еще верила, что социализм — это лекарство, способное избавить мир от всех невзгод. Дескать, конечно, Сталин — то плохо, но вот если б Троцкий или Каменев сумели удержаться у власти или если бы большевики объединились с меньшевиками, тогда нынешняя Россия была бы настоящим раем. Вы и сами прекрасно знаете это заблуждение: «Если бы да кабы во рту росли бобы, был бы не рот, а целый огород». Первое время после нашей чудесной встречи мы, как и подобает интеллигентам, еще спорили о том, как сделать мир лучше. Но вскоре собрали свои вещи и отправились в Германию. Легальный путь для нас был заказан — ни паспортов, ни каких-либо других бумаг у нас не сохранилось. Законы этого мира таковы, что приходится выбирать: или ты соучаствуешь в преступлении, или сам становишься его жертвой. Теперь у нас, слава Богу, есть своя страна, но наши лидеры многому научились у гоев. Не стой здесь, не сиди там. Все запрещено. Они высмеивают Шулхан-Арух, но их собственные законы, уж простите мне это сравнение, запрещают в тысячи раз больше, чем наши. Впрочем, об этом чуть позже.

Конечно, мы оба давно уже не были девственниками.