– Издательский комитет уже принял мою работу к публикации, Виктор, – произнесла она. – Вы не имеете права в одностороннем порядке изъять ее из списка.

– Неужели? – Глаза Карсвелла расширились. – Но я должен, моя дорогая, я просто обязан. У меня нет другого выбора. Профессор Блэквуд – очень пожилой человек, у него слабое сердце. Если бы он увидел это… это… это… – Карсвелл сделал презрительный жест в сторону работы Вирджинии, самым жалким образом разбросанной у него по столу. Казалось, он не находит слов, чтобы охарактеризовать ее произведение. – Если бы он увидел это в своем юбилейном сборнике, сердце бедного профессора не выдержало бы подобного надругательства. Ваше творение, несомненно, убило бы его. – Карсвелл снова улыбнулся, и Вирджиния едва не содрогнулась от возмущения и отвращения. – Хотя… я ведь не знаю… возможно, такова была ваша цель.

Ей хотелось заметить, что профессор Блэквуд проспал всю торжественную церемонию, посвященную его уходу на пенсию, начиная от торжественных речей и заканчивая обедом. Он, по всей вероятности, не прочел ни одной книги по специальности, изданной после 1975 года.

– Виктор, – сказала Вирджиния, сделав глубокий вдох и облизав пересохшие губы, – сборник уже сдан в печать…

– Мне не составит ни малейшего труда вернуть его обратно с помощью простого телефонного звонка. – Маленькие пальчики Карсвелла растопырились, и он занес руку над телефонным аппаратом, потом вдруг с силой сжал ее в кулак и произнес: – Но в этом-то и заключается суть моей дилеммы. Вы ставите меня перед чудовищным выбором, профессор, перед чудовищным выбором. Следует ли мне отложить публикацию сборника ценой больших убытков для издательства – и причинения к тому же значительного неудобства другим его авторам, – или же мне следует позволить ему выйти в том виде, в каком он ныне подан в печать, прекрасно зная, что в нем содержится подобная гниль, подобное разложение в самой его сердцевине?